Капитан Питер Йанг-Йовил принимал информацию в Центральном Разведывательном Штабе в Лондоне со скоростью шесть донесений в минуту. Сообщения приходили по телефону, по телеграфу, по радио, с джант-курьерами. Сложившаяся после бомбардировки ситуация быстро прояснялась.
   ОБСТРЕЛ НАКРЫЛ СЕВЕРНУЮ И ЮЖНУЮ АМЕРИКУ ОТ 60ь ДО 120ь ЗАПАДНОЙ ДОЛГОТЫ… ОТ ЛАБРАДОРА ДО АЛЯСКИ… ОТ РИО ДО ЭКВАДОРА… ПО ПРИБЛИЖЕННЫМ ОЦЕНКАМ ДЕСЯТЬ ПРОЦЕНТОВ (10%) РАКЕТ ПРОНИКЛО ЧЕРЕЗ ЗАЩИТНЫЙ ЭКРАН… ОРИЕНТИРОВОЧНЫЕ ПОТЕРИ СРЕДИ НАСЕЛЕНИЯ: ОТ ДЕСЯТИ ДО ДВАДЦАТИ МИЛЛИОНОВ…
   – Спасибо, что существует джантация, – сказал Йанг-Йовил. – Иначе потери были бы в пять раз больше. И все же, это нокаут. Еще один такой удар, и с Землей покончено.
   Он обращался к помощникам, джантирующим туда и обратно, появляющимся и исчезающим, кидавшим на его стол донесения и мелом заносившим результаты и уравнения на стеклянную доску, которая занимала всю стену.
   Здесь действовали без церемоний. И Йанг-Йовил был удивлен и насторожен, когда один из помощников постучал в дверь и вошел с соблюдением всех формальностей.
   – Ну, что вы еще придумали? – едко спросил он.
   – К вам дама.
   – Сейчас не время ломать комедии, – раздраженно бросил Йанг-Йовил. Он указал на доску, красноречиво отражавшую весь ужас положения. – Прочти и поплачь на обратном пути.
   – Не обычная дама, Йео. Ваша Венера с Испанской Лестницы.
   – Что? Какая Венера?
   – Ваша чернокожая Венера.
   – Как?.. Та самая?.. – Йанг-Йовил покраснел. – Пусть войдет.
   – Вы будете допрашивать ее с глазу на глаз, разумеется?
   – Не ехидничай, пожалуйста. Идет война. Если я кому-нибудь понадоблюсь, пускай обращаются ко мне на Секретном Языке.
   Робин Уэднесбери ступила в кабинет все в том же рваном белом платье. Она джантировала из Нью-Йорка в Лондон, даже не переодевшись. Грязное искаженное ее лицо сохраняло красоту. Йанг-Йовил мгновенно окинул ее взглядом и пришел к выводу: его первое впечатление оказалось верным. Робин ответила столь же оценивающим взглядом, и ее глаза расширились.
   – Вы… повар с Испанской Лестницы Анжело Погги!
   Как офицер Разведки, Йанг-Йовил готов был справиться с критической ситуацией.
   – Не повар, мадам. Пожалуйста, садитесь…
   – Узднесбери. Робин Уэднесбери.
   – Очень приятно. Капитан Йанг-Йовил. Как мило с вашей стороны навестить меня, мисс Робин. Вы избавили меня от долгих поисков.
   – Не понимаю. Что вы делали на Испанской Лестнице? Зачем…
   Йанг-Йовил обратил внимание, что губы ее не шевелятся.
   – О, так вы телепат, мисс Уэднесбери? Как это может быть? Я считал, что знаю всех телепатов.
   – Я не телепат. Я могу только слать… а не принимать.
   – Что, разумеется, обесценивает ваш дар. Понимаю. – Йант-Йовил грустно покачал головой. – Что за подлость, мисс Уэднесбери… в полной мере ощущать все недостатки телепатии, и в то же время быть лишенной ее преимуществ. Поверьте, я сочувствую вам.
   – Господи, он первый, кто понял это сам, без разъяснений…
   – Осторожней, мисс Уэднесбери. Я принимаю ваши мысли. Ну, так что же Испанская Лестница?..
   Она не могла справиться со своей тревогой.
   – Он меня выслеживал? Из-за семьи? О, ужас!.. Меня будут пытать… Выбивать информацию… Я…
   – Моя милая девочка, – мягко произнес Йанг-Йовил. Он взял ее руки и ласково сжал их. – Послушайте. Вы зря волнуетесь. Очевидно, вы числитесь в черных списках, так?
   Она кивнула.
   – Это плохо, но сейчас не будем об этом беспокоиться. То, что в Разведке мучают людей, выбивая информацию… пропаганда.
   – Пропаганда?
   – Мы не звери, мисс Уэднесбери. Нам известно, как заставить людей говорить, не прибегая к средневековой жестокости. И тем не менее специально распространяем подобные слухи, чтобы, так сказать, заранее подготовить почву.
   – Правда? Он лжет. Пытается обмануть меня.
   – Это правда, мисс Уэднесбери. Я действительно иногда прибегаю к хитрости, однако сейчас в этом нет нужды. Зачем, когда вы пришли сюда по доброй воле.
   – Он слишком находчив… слишком быстр. Он…
   – Мне кажется, вас недавно жестоко обманули, мисс Уэднесбери… Жестоко обидели.
   – Да. Но это. в основном, моих рук дело. Я дура. Проклятая дура!
   – Совсем не дура, мисс Уэднесбери, и ни в коем случае не проклятая. Не знаю, что могло так подорвать вашу уверенность в себе. Я надеюсь восстановить ее. Итак – вы обмануты? В основном, сами собой? Что ж, это с каждым бывает. Но вам ведь кто-то помогал… Кто?
   – Так предам его.
   – Тогда не говорите.
   – Но я должна найти мать и сестер… Я не могу ему больше верить… – Робин глубоко вздохнула. – Я хочу рассказать вам о человеке по имени Гулливер Фойл.
   – Правда, что он приехал по железной дороге? – спросила Оливия Престейн. – На паровозе с вагончиком? Какая удивительная смелость.
   – Да, это замечательный молодой человек, – ответил Престейн. Они находились в приемной зале своего особняка, вдвоем во всем доме. Престейн ожидал возвращения бежавших в панике слуг, и невозмутимо развлекал дочь беседой, не позволяя ей догадаться, какой серьезной опасности они подвергались.
   – Папа, я устала.
   – У нас была тяжелая ночь, дорогая. И все же я прошу тебя пока не уходить.
   – Почему?
   – Мне одиноко, Оливия. Поговорим еще немного.
   – Я сделала дерзкую вещь, папа. Следила за обстрелом из сада.
   – Как! Одна?
   – Нет. С Формайлом.
   В запертую дверь заколотили.
   – Кто это?
   – Бандиты, – спокойно сказал Престейн. – Не тревожься, Оливия. Они не войдут. – Он шагнул к столу на котором аккуратно лежало оружие. – Нет никакой опасности. – Он попытался отвлечь ее. – Ты говорила мне о Формайле…
   – Ах, да. Мы смотрели вместе… описывая друг другу увиденное.
   – Без компаньонки? Это неблагоразумно, Оливия.
   – Знаю, я вела себя недостойно. Он казался таким большим, таким спокойным, самоуверенным. Я решила разыграть из себя леди Надменность. Помнишь мисс Пост, мою гувернантку, такую бесстрастную и высокомерную. Я прозвала ее леди Надменность? Я вела себя, как леди Надменность. Он пришел в ярость, папа. Поэтому отправился искать меня в саду.
   – И ты позволила ему остаться? Я поражен, дорогая.
   – Я тоже. Я, наверно, наполовину сошла с ума от возбуждения. Как он выглядит, папа? Как он тебе покачался?
   – Он действительно большой. Высокий, жгучечерный, загадочный. Похож на Борджиа. Мечется между наглостью и дикостью.
   – Ага, так он дикарь, да? Я почувствовала это. Он излучает угрозу… Большинство людей просто мерцают… он же искрится, как молния. Ужасно захватывающее зрелище.
   – Дорогая, – нравоучительно произнес Престейн. – Твои слова недостойны скромной девушки. Я бы огорчился, любовь моя, если бы у тебя появилось романтическое влечение к такому парню, как этот Формайл.
   В зал стали джантировать слуги, повара, официанты, лакеи, камердинеры, кучеры, горничные. Все они стыдились своего панического бегства.
   – Вы бросили свои посты. Это не будет забыто, – холодно отчеканил Престейн. – Моя безопасность и моя честь снова в ваших руках. Берегите их. Леди Оливия и я удаляемся на покой.
   Он взял дочь за руку и помог ей подняться по лестнице, ревностно охраняя свою ледяную принцессу. – Кровь и деньги, – пробормотал Престейн.
   – Что, папа?
   – Я подумал о семейном пороке, Оливия. Какое счастье, что ты не унаследовала его.
   – Что это за порок?
   – Тебе незачем знать. Это все, что у нас есть общего с Формайлом.
   – Значит, он испорчен? Я почувствовала. Как Борджиа, ты сказал. Безнравственный Борджиа, с черными глазами и печатью на лице.
   – С печатью?
   – Да. Я видела какие-то линии… не обычную электрическую сеть нервов и мышц. Что-то еще на это накладывается. Это поразило меня с самою начала. Фантастическая, чудовищно порочная печать… Не могу описать ее. Дай мне карандаш. Попробую нарисовать.
   Они остановились перед чипенддейльским секретером. Престейн достал плиту оправленного в серебро хрусталя. Оливия прикоснулась к нему кончиком пальца. Появилась черная точка. Она повела палец: точка превратилась в линию. Быстрыми штрихами она набросала кошмарные завихрения дьявольской тигриной маски.

   Саул Дагенхем покинул затемненную спальню. Через секунду ее залил свет, излучаемый одной стеной. Казалось, гигантское зеркало отражало покои Джизбеллы, но с одним причудливым искажением. В постели лежала Джизбелла, а в отражении на постели сидел Дагенхем. Зеркало было на самом деле свинцовым стеклом, разделяющим две одинаковые комнаты. Дагенхем только что включил в своей свет.
   – Любовь по часам, – раздался в динамике голос Дагенхема. – Отвратительно.
   – Нет, Саул. Нет.
   – Низко.
   – Снова нет.
   – Горько.
   – Нет. Ты жаден. Довольствуйся тем, что имеешь.
   – Богу известно, это больше, чем я когда-либо имел. Ты прекрасна.
   – Ты любишь крайности… Спи, милый. Завтра едем кататься на лыжах.
   – Нет, мои планы изменились. Надо работать.
   – Саул… ты же обещал. Достаточно работы, волнений и беготни. Ты не собираешься сдержать слово?
   – Не могу. Идет война.
   – К черту войну. Ты уже пожертвовал собой. Что еще они могут требовать от тебя?
   – Я должен окончить работу.
   – Я помогу тебе.
   – Нет. Не вмешивайся в это.
   – Ты мне не доверяешь.
   – Я не хочу тебе вреда.
   – Ничто не может повредить нам.
   – Фойл может.
   – Ч-что?..
   – Формайл – Фойл. Ты знаешь это. Я знаю, что ты знаешь.
   – Но я никогда…
   – Да, ты мне не говорила. Ты прекрасна. Так же храни верность и мне, Джизбелла.
   – Тогда каким образом ты узнал?
   – Фойл допустил ошибку.
   – Как?
   – Имя.
   – Формайл с Цереса? Он купил его.
   – Но Джеффри Формайл?
   – Просто выдумал.
   – Полагает, что выдумал… Он его помнит. Формайл – имя, которое используют в Мегалане. В свое время я применял к Фойлу все пытки Объединенного Госпиталя в Мехико. Имя осталось глубоко в его памяти и всплыло, когда он подыскивал себе новое.
   – Бедный Гулли. Дагенхем улыбнулся.
   – Да. Как мы ни защищаемся от внешних врагов, нас всегда подводят внутренние. Против измены нет защиты, и мы все предаем сами себя.
   – Что ты собираешься делать, Саул?
   – Покончить с ним, разумеется.
   – Ради двадцати фунтов ПирЕ?
   – Нет. Чтобы вырвать победу в проигранной войне.
   – Что? – Джизбелла подошла к стеклянной перегородке, разделяющей комнаты. – Саул, ты патриотичен? Он смущенно кивнул.
   – Странно. Абсурдно. Но это так. Ты изменила меня полностью. Я снова стал нормальным человеком. Он прижал лицо к стене. Они поцеловались через три дюйма свинцового стекла.

   Море Спокойствия идеально подходило для выращивания анаэробных бактерий, редких плесней, грибков и прочих видов микроорганизмов, требующих безвоздушного культивирования и столь необходимых медицине и промышленности.
   «Бактерия Inc.» была огромной мозаикой возделанных полей, разбросанных вокруг скопления бараков и контор. Каждое поле представляло собой гигантскую кадку. Сто футов в диаметре, двенадцать футов высотой и не более двух молекул толщиной.
   За день до того, как линия восхода, ползущая по поверхности Луны, достигала Моря Спокойствия, кадки заполнялись питательной средой. На восходе – резком и слепящем на безвоздушном спутнике – их засевали. Следующие четырнадцать дней непрерывного солнца их лелеяли, прикрывали, подкармливали полевые рабочие в скафандрах. Перед заходом урожай снимали. Кадки выставляли на мороз и стерилизовали их в течение двухнедельной лунной ночи.
   Джантация не требовалась для этой кропотливой работы. «Бактерия Inc.» нанимала несчастных, неспособных к джантации, платя им жалкие гроши. Это был самый непрестижный труд. Занимались им отбросы и подонки со всей Солнечной системы. И бараки «Бактерии Inc.» во время вынужденного четырнадцатидневного безделья напоминали Ад. Фойл сразу же убедился в этом, войдя в барак N 3.
   Ему открылась ужасающая картина. Большое помещение прямо-таки ходило ходуном. Две сотни мужчин жрали, пили, сидели, лежали ничком, тупо смотрели на стены, плясали и горланили. Между ними сновали шлюхи и пронырливые сводники, профессиональные игроки с раскладными столиками, торговцы наркотиками, ростовщики и воры. Клубы табачного дыма перекрывала вонь пота, сивухи и Аналога. На полу валялись безжизненные тела, разбросанное белье, одежда, пустые бутылки и гниющая пища.
   Дикий рев отметил появление Фойла, но он к этому уже был подготовлен.
   – Кемпси? – спокойно сказал он первой искаженной роже, возникшей в сантиметрах от его лица. Вместо ответа Фойл услышал хохот. Он улыбнулся и сунул банкноту в 100 Кр. – Кемпси? – спросил он другого. Вместо ответа услышал проклятья. Он снова платил, проталкиваясь вглубь, спокойно раздавая банкноты в благодарность за насмешки и оскорбления. В середине барака он, наконец, нашел того, кого искал, «капо», огромного, чудовищно безобразного зверя. Громила возился с двумя проститутками и лакал виски, подносимое льстивыми руками лизоблюдов.
   – Кемпси? – обратился Фойл на незабытом языке отродья городских трущоб. – Нужно Роджера Кемпси.
   – Тебе ни шиша не нужно, – ответил громила, выбрасывая вперед огромную лапу. – Гони монету.
   Толпа радостно взревела. Фойл оскалился и плюнул ему в глаз. Все испуганно застыли. Громила отшвырнул проституток и яростно кинулся на Фойла. Через пять секунд он жалко ползал по полу. Фойл давил его шею ногой.
   – Нужно Кемпси, – ласково повторил Фойл. – Сильно нужно. Лучше скажи, а не то конец тебе, и все.
   – В уборной! – прохрипел громила. – Отсиживается. Он всегда там…
   Фойл презрительно швырнул ему в лицо остаток денег и быстрым шагом прошел в уборную.
   Кемпси скорчился в углу, прижав лицо к стене. Он глухо постанывал в однообразном ритме, очевидно, не первый час.
   – Кемпси?
   Ему ответило мычание.
   – Что такое, ты?
   – Одежда… – всхлипнул Кемпси. – Одежда. Везде. Повсюду. Одежда. Как грязь, как блевотина, как дерьмо… Одежда. Кругом одежда.
   – Вставай, паря. Вставай, ты.
   – Одежда. Везде одежда. Как грязь, как блевотина, как дерьмо…
   – Кемпси, очнись же. Меня прислал Орель. Кемпси перестал стонать и повернул к Фойлу распухшее лицо.
   – Кто? Кто?
   – Орель. Я помогу тебе, ты свободен. Уносим ноги.
   – Когда?
   – Сейчас.
   – Благослови его Бог! О, Господи, благослови!.. Кемпси неуклюже запрыгал. Его исцарапанное багровое лицо расплылось в искаженной улыбке. Он надтреснуто смеялся и скакал. Фойл вывел его из уборной. Но в бараке Кемпси снова застонал и заплакал. Они шли по длинному помещению. Голые шлюхи хватали охапки грязной одежды и трясли перед его глазами. Кемпси что-то нечленораздельно хрипел и трясся, на его губах выступила пена.
   – Что такое, с ним? – спросил Фойл у громилы на языке уличных подонков.
   Громила демонстрировал почтительный нейтралитет, если не горячую любовь. – Он всегда так. Сунешь рванье – дергается.
   – Чего он?
   – Чего? Чокнутый, и все.
   В тамбуре Фойл натянул на себя и Кемпси скафандры и вывел его на ракетное поле. Антигравитационные лучи бледными пальцами тянулись из шахт к зависшей в ночном небе горбатой Земле. В яхте Фойл достал ия шкафчика бутылку и ампулу, нашел стакан и спрятал ампулу в ладони.
   Кемпси жадно глотнул виски – все еще потрясенный, все еще ликующий.
   – Свободен, – бормотал он. – Благослови его бог! Свободен… Он снова выпил. – Что я пережил… До сих пор не могут поверить. Это словно бы во сне. Почему мы не взлетаем? Я… – Кемпси подавился и выронил стакан, в ужасе гляда на Фойла. – Твое лицо! – воскликнул он. – Боже мой, твое лицо! Что с ним случилось?
   – Ты с ним случился, ты, сволочь! – вскричал Фойл. Он прыгнул подобранный, как тигр, жестокий, как тигр, пылая тигриной маской, и метнул ампулу. Та вошла в шею Кемпси и, подрагивая, повисла. У Кемпси подогнулись ноги.
   Фойл ускорился, подхватил его тело в падении и понес в правую каюту. На яхте имелось всего две каюты. Обе Фойл подготовил заранее. Правая каюта была превращена в операционную. Фойл привязал тело к столу, открыл чемоданчик с инструментами и начал тончайшую операцию, технику которой усвоил в то же утро гипно-обучением… Операцию, возможную только благодаря его пятикратному ускорению.
   Он разрезал кожу и мышцы, пропилил груднкю клетку, обнажил сердце, рассек его и соединил вены и артерии с механизмом искусственного кровообращения, находящимся рядом со столом. Потом наложил на лицо Кемпси маску и включил кислородный насос. Прошло двадцать секунд объективного времени.
   Фойл замедлился, проверил температуру Кемпси, сделал противошоковый укол и стал ждать. Клокочущая кровь шла через насос в тело Кемпси. Через пять минут Фойл снял кислородную маску. Дыхательный рефлекс поддерживался. Кемпси жил без сердца. Фойл сидел у операционного стола и ждал. На лице его ярко горело его клеймо.
   Кемпси лежал без сознания.
   Фойл ждал.
   Наконец Кемпси пришел в себя и закричал.
   Фойл вскочил, затянул ремни и склонился над распростертым телом.
   – Здравствуй, Кемпси. Кемпси кричал.
   – Взгляни на себя, Кемпси. Ты мертв. Кемпси потерял сознание. Фойл наложил кислородную маску и привел его в чувство.
   – Дай мне умереть, дай мне умереть, ради бога!
   – В чем дело? Что, больно? Я умирал шесть месяцев и не выл.
   – Дай мне умереть…
   – В свое время. В свое время… если будешь вести себя как следует. Шестнадцатого сентября 2336 года ты находился на «Ворге»…
   – О, боже, дай умереть…
   – Ты был на «Ворге»?
   – Да.
   – Вам встретились остатки кораблекрушения. Обломки «Номада». С «Номада» попросили помощи, вы прошли мимо. Так?
   – Да.
   – Почему?
   – Господи! О, господи, помоги мне!
   – Почему?
   – Боже мой!
   – На «Номаде» был я, Кемпси. Почему вы обрекли меня на смерть?
   – О, боже мой, боже мой! Господи, спаси меня!
   – Я спасу тебя, Кемпси, если ты мне ответишь. Почему вы бросили меня?
   – Мы не могли.
   – Не могли взять на борт? Почему?
   – Беженцы.
   – А-а, значит я верно догадался. Вы везли беженцев с Каллисто?
   – Да.
   – Сколько?
   – Шестьсот.
   – Это немало, но ведь еще для одного места хватило бы? Почему вы меня не подобрали?
   – Мы их прикончили.
   – Что?! – вскричал Фойл.
   – За борт… всех… шестьсот человек… Раздели донага… забрали их одежду, деньги, вещи, драгоценности… За борт, всех, пачками… Боже! Одежда по всему кораблю… Они кричат и… о, Господи, если б я только мог забыть! Женщины… голые… синие… вокруг нас. Одежда… Везде одежда… Шестьсот человек!
   – Вы взяли с них деньги, даже и не думая везти на Землю? Ты, сволочь, отвечай, быстро!
   – Да.
   – Почему не подобрали меня?
   – Все равно пришлось бы тебя выбросить за борт.
   – Кто отдал приказ?
   – Капитан.
   – Имя!
   – Джойс. Линдси Джойс.
   – Адрес!
   – Колония Склотски, Марс.
   – Что?! – Фойл был оглушен. – Он – Склотски? Я шел по его следам, я гнал его год, я все отдал… и не могу прикоснуться… причинить боль… заставить почувствовать то, что чувствовал я?! – Он отвернулся от корчащегося на столе человека, равно корчась от крушения всех надежд. – Склотски! Единственное, о чем я никогда не думал… Что мне делать? Что же мне делать?! – ревел он в ярости. Клеймо ярко пылало на его лице.
   Фойл пришел в себя от стона Кемпси. Он шагнул к столу и наклонился над рессеченным телом.
   – Давай-ка напоследок все уточним. Этот Склотски, Линдси Джойс, приказал избавиться от беженцев?
   – Да.
   – И бросить меня гнить?
   – Да. Да. Ради всего святого, довольно. Дай мне умереть.
   – Живи, свинья!.. мерзкий и бессердечный ублюдок! Живи без сердца. Живи и страдай. Ты у меня будешь жить долго, ты…
   Уголком глаз Фойл заметил яркую вспышку и поднял голову. Его горящий лик заглядывал в большой квадратный иллюминатор каюты. Фойл прыгнул к иллюминатору. Пылающий человек исчез.
   Фойл выбежал из каюты и пимчался в контрольную рубку, дающую обзор на 270 градусов. Горящего человека нигде не было видно.
   – Этого не может быть, – пробормотал он. – Не может быть такого. Это знак, знак удачи… ангел-спаситель. Он спас меня на Испанской Лестнице. Он велит мне не сдаваться и разыскать Линдси Джойса.
   Фойл пристегнулся к пилотскому креслу, врубил двигатель и выжал полное ускорение.
   – Линдси Джойс, Колония Склотски, Марс – шептал он, противясь железной силе, вдавившей его в кресло. – Склотски… Без чувств, без радости, без боли. Он недостижим… Как покарать его? Мучать, пытать? Затащить в левую каюту и заставить почувствовать то, что чувствовал я, брошенный на «Номаде»? Проклятье! Он все равно, что мертв! Он и есть труп. Живой, ходячий труп. А мне надо победить безжизненное тело и заставить его ощутить боль. Подойти так близко к цеи… и оказаться перед захлопнутой дверью. Кошмарный удар… Крушение… Как отомстить?
   Через час он освободился от ускорения и ярости, отстегнул ремни и вспомнил о Кемпси. В операционной стояла тишина. Перегрузки нарушили работу насоса. Кемпси был мертв.
   Неожиданно Фойла захлестнуло новое, незнакомое чувство – отвращение к себе. Он отчаянно попытался побороть его.
   – В чем дело, ты? – шептал он. – Подумай о шести сотнях убитых… Подумай о себе… Никак превращаешься в добродетельною христианина-подвальника… готов подставить другую щеку и заскулить о прощении… Оливия, что ты творишь со мной? Силы прошу, а не трусости…
   И все же он отвел глаза, выбрасывая тело за борт.